Илья Утехин

Сегодня Теодору Шанину вручали премию имени Александра Даллина.
Ниже я вкратце пытаюсь пересказать содержание его выступления, где он говорил о 1968-м и о роли интеллигенции.

Он начал с воспоминаний о Бимингемском университете в 1968 году. Европа уже полыхала студенческими волнениями. Бирмингемские студенты обратились к ректору с требованием включить в сенат университета их представителей и получили отказ. Тогда они заняли здание, где находился ректорат. Ректор обратился к полиции с просьбой очистить кампус от студентов.
Со студентами в постоянном контакте находились несколько молодых преподавателей, которые организовали специальный комитет защиты студентов, и дежурили в кампусе на тот случай, если полиция пойдет громить студентов, чтобы встать между дубинками и студентами. Среди этих преподавателей был и Теодор Шанин. В ночь, когда студенты ожидали штурма, глава бирмингемской полиции, как потом оказалось, сообщил ректору, что разгонять студентов в их университете – не подходящая задача для британской полиции. То есть отказался штурмовать. Но тогда об этом никто не знал. В большом зале в оккупированном студентами здании на полу вповалку лежали – кто спал, кто читал, кто писал – человек четыреста. В зале была звуковая аппаратура, и она была включена. Звучал «Интернационал» в версии менее суровой, чем привычная советскому человеку. Четыре девушки пытались танцевать под него твист.

Несколькими днями позже руководство университета после долгого обсуждения согласилось ввести представителей студентов в сенат. Студенты вымыли пол и окна в зале и вернул ключи администрации. Жертв и разрушений не было.
В Европе эта революция была бескровной.

Через какое-то время Шанин пригласил одного из своих учителей, социолога Шмуля Айзенштадта, известного работами о поколениях и молодежи, выступить перед своими студентами. Шанин, будучи марксистом, расходился с учителем по многим позициям, однако тот давал ему свободу думать. Айзенштадт сказал одну вещь, которая в дальнейшем многое прояснила самому Шанину. Вот есть, с одной стороны, социальная структура – классы, государство, социальные институты, - и есть понятийная система и мыслительные привычки, с другой. Когда происходит революция, бывает так, что меняется в результате что-то одно. Например, русская революция 1917 и гражданская война привела к радикальному изменению общественного устройства, но оставила понятийную систему, при всех словесных нововведениях, в целом нетронутой. Или, например, 1968 год: революция практически без жертв (в Америке, впрочем, полицейские стреляли в студентов, там были жертвы), но перевернувшая общественное сознание: психиатрия, место женщины в обществе, отношение к гомосексуалистам… Трудно себе представить, что в Великобритании тогда попытка самоубиства расценивалась как преступление – и неудачная попытка оканчивалась арестом покушавшегося на свою жизнь. Что большуя часть пациентов психиатрических клиник тогда составляли люди, прожившие там десятилетия – фактически, в условиях тюремной изоляции. 1968 стал революцией в умах.

Когда волна протестов уже прокатилась по Европе, идейные вдохновители движения и энтузиасты из разных стран собрались под одной крышей, в круглом помещении огромного цирка в Лондоне, куда вместились три тысячи человек. Там выступали многие известные люди, среди них – Герберт Маркузе. Атмосфера была радостной: перед выступление Маркузе некий молодой человек забрался на канат и с охапкой цветов и, раскачиваясь над ареной и залом, бросал цветы в публику. Выступление Маркузе было трудно слушать: он говорил с сильным немецким акцентом, и приходилось ловить каждое слово. В зале стояла напряженная тишина. Она была тем более мрачной («такое ощущение, что в свет в зале стал меркнуть»), что Маркузе разъяснял мысли, высказанные им в «Одномерном человеке». Основной тезис сводился вот к чему: в современном капиталистическом обществе, общество наделяет индивида желаниями. Оно показывает ему, чего следует хотеть. И никто не раскрывает рта, чтобы возразить – по одной простой причине: внушив, чего нужно желать, общество тут же и снабжает всеми этими радостями. Это замкнутый круг, из которого нет выхода. И когда эта картина стала уже совсем безрадостной, Маркузе добавил: есть кое-что, что препятствует тому, чтобы эта антиутопия вполне воплотилась в реальность. Кое-что, что удерживает мир от того, чтобы целиком соответствовать этому образу. И это что-то – мы. Те, кто здесь собрались.